Когда чеховский Вишневый сад под пером чудака-переводчика превращается в мистера Черри Орчарда, легко найти ошибку и указать на несоответствие — хуже, если извращены не слова или фразы, а стиль. Стоит притушить жгучий эпитет, где-то уничтожить ритмичность, вытравить теплую краску, — и вот от подлинника ничего не осталось. Причем действовать переводчик может из лучших побуждений: копировать в угоду точности буквального — рабственного — перевода чуждый иноязычный синтаксис; или ненамеренно сделать текст худосочным, не осознавая, что девушки бывают не только красивые, но еще и пригожие или хорошенькие, а человек — не только худым, но и сухопарым или тщедушным. Перевод, говорит Чуковский, — искусство, которому нужно учиться, а его идеал точно уловил Н. В. Гоголь: Переводчик поступил так, что его не видишь: он превратился в такое прозрачное стекло, что кажется, как бы нет стекла.
-medium.webp)
